Павел рассмеялся.

— Ах, Пимаша, — взросло, по-женски рассудительно сказала Аня. — Ну ладно, это для нас магнитные бури плохо кончаются. Но ты-то? Шерше ля фам, французы так говорят. Ищите женщину. Представляешь? Ищите! Женщину! Да обрящете! Ты-то почему такой тютя?

— Нюра, — сказал Павел серьезно, не дразнясь, и крепко схватил Аню за запястье. Она не волновала его больше. — Нюра, — повторил он, осаживая, сдерживая себя, стараясь быть мягче, — я ведь не знаю тебя, правда?

— Правда, — кивнула Аня.

— Но почему же тебе кажется, что ты знаешь меня?

— Ты прав, — сказала она, — я тебя не знаю.

Павел отпустил ее руку…

Они медленно брели по парку к светлеющему вдали зданию дирекции. Цикады, казалось, изнемогали от неги. Небесный бархат украшал оранжевый лунный серп. Он серебрил дорожку в море, которую по мере их движения то открывали, то заслоняли черные плоские овины кипарисов.

— Павлик, — спросила вдруг Аня, — а ты правда любишь детей? Ты не притворяешься?

— Нет, — ответил он. — Чего же тут притворяться?

Она помолчала, потом, вздохнув, сказала:

— Ты редкий человек, Павлик. Не от мира сего.

— Это уж точно! — съерничал он.

Последние метры дорожки они шли молча, потом при свете ярких неоновых фонарей, вокруг которых кружил клубок ночных мотыльков, они стали меняться, будто свет тоже действовал на них.

Шагая все так же рядом, они оба почувствовали, что как бы отдаляются друг от друга, что между ними возникает пространство, какая-то плотность, может быть, магнитное поле, на этот раз другого свойства — не притягивающее, а отталкивающее людей, оба они подтянулись, но, возможно, и напряглись, возникло отчуждение, переходящее в равнодушие.

Рядом шли два вожатых одного отряда — товарищи по работе, временные приятели, вот и все.